Прически для мужчин с высоким лбом

Призрак в кривом зеркале

В то время, когда Макар вышел к нужному дому, уже начало смеркаться. Фонари не горели, и улица казалась подернутой ласковой сиреневой дымкой, сгущавшейся к палисадникам и светлевшей к середине дороги, где в громадной сухой рытвине лениво развалилась пожилая коротколапая тёмная собака с толстыми боками.

– Пятнадцать дробь пять, – прочёл вслух Илюшин номер на доме и исправил спортивную сумку, висевшую на плече.

Перед тем как надавить на белую кнопку звонка, он посмотрел назад, поразмыслил несколько секунд и наконец перешел на противоположную сторону дороги, косясь на собаку. Шкура на ее боку собралась лоснящимися складками, будто кто-то художественно разложил отрез бархатной ткани.

– Откормили тебя, голубушка, – увидел ей Илюшин, проходя мимо.

Собака покосилась на него слезящимся глазом и не легко набралась воздуха.

Остановившись около столба, Макар непринужденно прислонился к нему и окинул взором улицу напротив.

Дом вправду был особым, как ему и говорили. Двухэтажное бревенчатое здание на красной каменной подклети потемнело от времени, и ветхие наличники сливались со стенками, но, приглядевшись, возможно было рассмотреть замысловатые узоры резьбы. В четырехскатной крыше показывались два квадратных окна-бойницы, наблюдавших запылившимися стеклами в вечернее, налившееся красным небо. Те же окна, что выходили на улицу, казались чисто вымытыми, и на втором этаже за одним из них горел приятный мягкий свет, приглушенный желтыми шторами.

– Весьма интересно, для чего наверху окошечки? – пробормотал себе под нос Илюшин. – Кто же придумал в таковой крыше окошечки выполнить?

Дверь со звонком разделяла дом на две половины, а над ней нависал потемневший бутафорский балкончик, кроме этого богато украшенный резьбой. К двери вели три широкие деревянные ступени, по которым Макар поднимался пара мин. назад, увидев, что средняя проломилась и под ней возможно рассмотреть песок и сгнившие доски. Крайнее левое окно на первом этаже было хорошо закрыто ставнями и, думается, заколочено.

Любопытно было бы определить, сколько лет дому. Заря Ростиславовна заявила, что это дореволюционная постройка, но при таких условиях он удивительно хорошо сохранился…

Справа и слева от двухэтажного здания скрывались за палисадниками с классической сиренью одноэтажные дома, казавшиеся небогатыми родственниками рядом со своим высоким соседом, хоть и обедневшим, но сохранившим мрачное преимущество. Во дворе правого, выкрашенного сочной синей краской, стоял большой седой старик в ватнике, с садовыми ножницами в руках, и посматривал на Илюшина. Слева же никого не было: лишь за окнами, казалось, мелькали какие-то силуэты – но, приглядевшись, Макар решил, что это только игра теней.

Фактически, на левом домике улица обрывалась, преобразовываясь в тупичок: из этого начинались частые заросли боярышника, в которых шуршало, шелестело и издавало негромкое ворчание какое-то существо. За боярышником неуловимо чувствовалась вода: Илюшин кроме того принюхался, но уловил только запах сирени, все посильнее наполняющий вечер.

В двухэтажном доме зажглось второе окно, и Макар решился. Он уже сделал ход по направлению к двери с белым звонком, как внезапно из кустов боярышника вышмыгнула ободранная кошка и стрелой пролетела мимо собаки. Кусты за ней продолжали шевелиться, словно бы в них осталось сидеть, поджидая добычу и устраиваясь эргономичнее, немногословное чудище. Собака, кроме того не посмотревшая вслед кошке, немного подняла плешивую голову и опасливо покосилась сперва на заросли, после этого на человека, замершего в двух шагах от нее.

Ступени не скрипнули, в то время, когда Илюшин поднялся на крыльцо, но ему показалось, что за долю секунды до нажатия на кнопку звонка внутри, за дверью, кто-то тихо набрался воздуха.

Трель мелодично разнеслась по дому, минуту спустя в зазвучали шаги, и Макару открыли.

– Здравствуйте. – За дверью стоял белобрысый юноша лет двадцати с маленьким – большой, худой, бледный, с прищуренными глазами. Кадык на шее у него выпирал так, как будто бы юноша проглотил что-то острое, поднявшееся поперек горла. За спиной парня горела тусклая лампочка, и в дверную щель Макар рассмотрел ветхий кованый сундук, накрытый сверху темно-синей потертой скатертью.

– Хороший вечер, – Илюшин обаятельно улыбнулся, скинул с плеча спортивную сумку. – Мне сказали – у вас возможно комнату снять?

Юноша окинул Макара внимательным взором, как будто бы ощупал.

– Возможно… – протянул он, и на лице его появилось подобие приветливой улыбки, не смотря на то, что в глазах осталась бдительность. – Проходите, пожалуйста.

Илюшин вошел в дом, и дверь за его спиной начала закрываться сама. Последнее, что он заметил снаружи, обернувшись, был внимательный, практически человеческий взор собаки.

– Откуда вы определили о нашей гостинице? – Юноша приглашающим жестом указал на тускло освещенную лестницу.

– В санатории поведали, – не моргнув глазом солгал Илюшин. – Я желал бы сперва взглянуть комнату…

– Очевидно! – Провожатый с каждой секундой становился все дружелюбнее, и отчего-то это совсем не нравилось Макару. – на данный момент все комнаты свободны, исходя из этого я покажу вам самую лучшую… Надеюсь, она вас устроит.

Поднявшись на второй этаж, юноша порылся в кармане и извлек оттуда ключ с мелким номерком.

Он открыл дверь, включил свет, и Макар осмотрел маленькую, но комфортную комнату, никак не похожую на казенные безликие номера в отелях.

– Дом ветхий, исходя из этого ванных лишь две – на первом и втором этаже, – предотвратил юноша. – Семь дней проживания с завтраками и ужинами стоит семь тысяч, без питания – пять. В случае если вас устраивает цена…

– Устраивает! Более чем устраивает! Если бы вы видели, какие конкретно номера предлагают в вашем санатории… К тому же мне постоянно хотелось пожить в ветхом доме, проникнуться, так сказать, его духом! И завтраки с ужинами также необходимы, как же без них…

Илюшин болтал, игрался в дурачка, осматриваясь с непритворным любопытством, не позволял вставить худому ни одного слова, одновременно с этим стараясь не зайти слишком далеко. Опасности, о которой сказала ему Заря Ростиславовна, он не ощущал, и это было необычным и неожиданным: так как откуда-то взялась напряженность в этом бледном тонкогубом юноше с холодными голубовато-серыми глазами. Напряженность Илюшин ощущал позвоночником, он улавливал флюиды неприязни и страха, исходившие от провожатого. Но дом пока затаился, недоверчиво разглядывая нового человека, не выдавая себя ничем. Весьма интересно будет проверить, что же тут в конечном итоге…

Дверь наискось от них открылась – Макар успел удивиться тому, что за ней собрались четыре человека, но он не слышал голосов, – и из освещенной комнаты вышла высокая белокурая женщина с таковой гладкой, практически фарфоровой кожей лица, что на мгновение в памяти Илюшина всплыла германская кукла, виденная им в гостях, в то время, когда он был ребенком. Те же громадные глаза, чуть припухшие снизу, красиво очерченный рот, мелкий носик и нарисованные брови над внимательными голубыми глазами. И такая же фарфоровая улыбка – мало застывшая, чуть более радушная, чем требуется, легко неестественная, как будто бы женщина и в комнате сидела с тем же выражением лица, с которым вышла к гостю. Бежевое вязаное платье с долгим кружевным подолом облегало стройную фигуру, а на шее посверкивал золотой кулон в форме цветка.

– Здравствуйте, – сказала женщина, хорошо прикрывая за собой дверь. – Вы наш новый гость?

– Желал бы им стать! – Илюшин сопроводил свои слова чем-то вроде галантного полупоклона. – Меня кличут Макар Андреевич.

Женщина протянула узкую желтоватую руку, которую Макар поцеловал, как от него и ожидалось.

– Эдинька, – проговорила женщина, и Илюшин не сходу осознал, что ласковое обращение предназначено стоявшему сзади него неприятному немногословному субъекту. – Куда мы поселим Макара Андреевича?

– В зеленую комнату, – так же мягко отозвался юноша, названный Эдинькой. – Оттуда именно сравнительно не так давно уехали…

– Превосходно! А что касается расчетов…

– Мы уже все решили, – успокоил ее юноша. – Мама, Макар Андреевич лишь с дороги…

– Мама. – Илюшин сыграл удивление весьма естественно. – Простите, совсем не ожидал… Вы так выглядите…

Он взмахнул руками, как будто бы пробуя нарисовать образ Эльвиры Леоновны в воздухе, совсем запутался, смутился и замолчал.

– Вы еще не привычны с тремя моими другими детьми, – засмеялась хозяйка. – Прошу, проходите в свою комнату, а позже приглашаю вас поужинать.

– Ванная в конце коридора, – любезно сказал Эдуард, отдавая гостю два ключа. – Вот ключ от входной двери, вот – от вашей. В случае если желаете, мы начнём будить вас по утрам. К которому часу вам необходимо приезжать в Залежный?

– К десяти, время от времени к одиннадцати, – рассеянно ответил Макар, поставив сумку на пол. – Я уточню график процедур. Кстати, какой транспорт в том направлении идет?

– Автобус. – Илюшину показалось, что в голосе парня раздалось скрытое злорадство. – А что ж вы не на машине? Расстояния у нас тут не мелкие…

– Ничего, доберусь. Вы, Эдуард, разбудите меня завтра, пожалуйста, в девять. Погуляю, с городом познакомлюсь…

Тот без звучно кивнул. Ростом чуть пониже Макара, Эдуард держался весьма прямо, высоко задрав подбородок, и делал все возможное, дабы наблюдать на Илюшина сверху вниз. Не планируя ему в этом мешать, Макар подвинул к себе стул с плюшевым, легко вытертым сиденьем, уселся и опять улыбнулся Эдуарду.

– Пожалуй, я не буду сейчас ужинать. Лучше пораньше лягу дремать.

– Как вам будет угодно.

– Благодарю, Эдуард. Не смею вас больше задерживать. Вы и без того уже показали больше заботы, чем я смел сохранять надежду.

Предположение о том, что гость издевается над ним, промелькнула в голове Эдуарда, но приехавший смотрелся довольно-таки бесхитростно, и он отогнал от себя подозрения. Дурачок. Очередной богатый столичный студентик, решивший подлечить спину за папины денежки. Но, не очень-то и богатый, раз приехал поездом, а не на машине.

Он сделал неизвестный жест рукой и вышел из комнаты, захотев гостю на прощание спокойной ночи.

Когда тяжелая дверь за ним закрылась, Макар быстро встал со стула и обошел комнату, посмотрел в шкаф, под кровать, пристально изучил полки. Наконец он остановился посередине и задрал голову, разглядывая потолок с прекрасной двухъярусной люстрой, удивительно не вписывавшейся в строгую обстановку.

– Да, все как раз так, как говорили… – пробормотал он.

Обклеенная бледно-зелеными обоями маленькая комната была обставлена очень продуманно: письменный стол с множеством ящиков – старый, но шепетильно отреставрированный; громадный деревянный шкаф с потрескавшимися дверцами, в котором Илюшин нашёл пара новых вешалок, а заодно порадовался его вместительности; инкрустированный дряхлый комод около двери, над которым висело зеркало в широкой потемневшей раме… Лишь кровать смотрелась относительно новой – широкая и с хорошим матрасом, но застеленная пожелтевшим покрывалом, которое когда-то очевидно было белым. Телевизора нет, но на одной из полок шкафа обнаружились, к громадному наслаждению Макара, книги: и Дюма с Мериме, и сборник Сименона, и Лесков в толстом переплете, а также Записки у изголовья.

– Хорошая подборка, – одобрительно увидел Илюшин и подошел к окну.

Комната его выходила на улицу – окна были по соседству с бутафорским балкончиком, – и в сгустившихся сумерках Макар рассмотрел рытвину, в которой раньше лежала собака, но самой собаки не нашёл.

Смеркалось весьма быстро, и майский вечер наполнялся вечерними запахами: так же, как и прежде пронзительно и ласково благоухала сирень, тянуло зеленью вперемешку с сигаретным дымом, напоминал практически неуловимым душком о своей близости то ли пруд, то ли лужа, и от наружных стен дома доносился не сильный, но узнаваемый запах ветхого дерева, неторопливо просыпающегося к концу весны по окончании зимнего тяжелого сна.

А голосов-то так и не слышно, – напомнил себе Илюшин. – Из чего делаем вывод: или тут превосходная звукоизоляция, что удивительно для ветхого деревянного дома, или эти люди, находящиеся всего через одну комнату от меня, молчат. А для чего молчать таковой дружной семье, в которой четверо детей и все живут со своей красивой обожаемой мамой?

Он задернул плотные шторы, а вместо люстры включил маленькую лампу, стоявшую около кровати. Комната сжалась около маленького круга света, окрашенного в изумрудный цвет абажура. Зеленая комната, – отыскал в памяти Илюшин. Он переоделся, достал пакет с полотенцем и зубной щеткой, но перед тем как идти в ванную , спохватился, вытащил из кармашка сумки телефон и набрал номер.

– Серега? – сказал Макар, услышав в трубке привычный голос. – Я на месте.

Ксения немного открыла дверь, и три тени послушно скользнули в дом. Женщина подождала мало, но четвертая не появлялась, и тогда она обернулась, позвала, всматриваясь в темноту сада:

– Лютик! Лютик, домой!

Кот неслышно появился у ног, и Ксения чуть не содрогнулась. Тёмный зверь поднял на нее желтые глаза, похожие на две мелкие луны.

– Отправимся, отправимся, – успокаивающе сказала Ксения. – На сегодня прогулки закончены.

Прически для мужчин с высоким лбом

Кот нервно обмахнул себя пушистым хвостом и быстро вбежал в дом. Нахмурившись, она взглянула ему вслед – Люцифер вел себя не так, как в большинстве случаев.

– Вольер закрыла? – крикнул папа из гостиной.

Прически для мужчин с высоким лбом

Она спустилась в сад, прошла по дорожке до просторной клетки и убедилась, что закрыла задвижку. В темноте казалось, что в вольера кто-то движется от стенки к стенке, но Ксения знала, что это кусты качаются сзади клетки от ветра.

Дом стоял на бугре, и сверху Ксения видела россыпь огоньков: самые броские – в центре, а на окраине Тихогорска они тускнели, скрывались в зарослях садов, где город уже становился не городом, а городом. Она постояла, ежась под порывами ветра – тут, наверху, он постоянно задувал свирепее, не смотря на то, что бугор был не большой, так, маленькая возвышенность. Ветер прогонял глупые мысли, и Ксения попыталась представить как возможно четче, что он развеивает чёрное облако ее усталости, накопившейся за время работы в поликлинике, уносит неприятный привкус обреченности и бессмысленности, представлявшийся ей похожим на вкус вареной луковицы.

Из дома ее окликнул папа, и она содрогнулась.

Я становлюсь через чур нервной. Дергаюсь неясно от чего целый вечер.

Среди туч, быстро спешивших по ночному небу, проглянула луна, которая сейчас была совсем не похожа на кошачий глаз, скорее – на желтый бутон цветка кубышки, который они в юные годы ошибочно кликали кувшинкой: с чёрными прожилками, бегущими от основания бутона к вершинам прочно сложенных толстых лепестков. Ксении показалось, что за кустами на склоне скользнула какая-то тень, но она убедила себя, что это только игра ее воображения.

Все же, возвращаясь домой, она два раза обернулась, дабы удостовериться, что все нормально и негромко. Чувство тревоги так и не отпустило ее, и на крыльце она тихо позвала, неясно из-за чего испугавшись звука собственного голоса:

– Эй, имеется тут кто-нибудь?

В доме тихо мяукнул кот, а следом папа с большим удивлением задал вопрос:

Прически для мужчин с высоким лбом

– Ничего, – поколебавшись, ответила она. – Показалось, возможно.

Ксения хорошо закрыла за собой дверь. Спустя минуту из кустов на склоне бугра встал человек и застыл, пристально изучая дом, в котором скрылась женщина.

Макар допоздна читал книгу, пока наконец не почувствовал, что засыпает. Он отключил ночник, уронил голову на подушку и практически сходу услышал звук, донесшийся неясно откуда. Сев в постели, Илюшин прислушался, но около было негромко.

Он все-таки поднялся, подошел к окну, с опаской отодвинул штору, быстро осмотрел улицу. Никого. Сытая луна висела низко над чёрными зданиями, и по отсутствию отблесков Макар видел, что и в отеле Эльвиры Леоновны никто не полуночничает. Он кинул взор на часы – стрелки показывали начало второго.

Звук раздался опять – на данный раз внутри, определенно на его этаже: тоненький, большой, повторяющийся со необычной монотонностью. Макар торопливо натянул джинсы и подошел к двери. Несколько секунд он колебался, прислушиваясь, после этого очень тихо отодвинул щеколду и потянул дверь на себя. В приоткрывшуюся щель упала полоса тусклого света: в коридоре горела бледно-желтая лампочка, больше напоминавшая свечу.

Ступая босыми ногами по дощатому полу, Илюшин вышел в коридор и остановился. Дальнее окно в конце коридора, выходившее в сад, было завешено в точности такой же зеленой шторой, как и в его комнате. И штора эта шевелилась.

Волна начиналась сверху, пробегала до середины и внезапно исчезала, будто кто-то со злобой встряхивал зеленую материю, а после этого прижимал ее рукой. Пара секунд самообладания – и ожившая штора начинала подергиваться снизу, выплясывая зелеными кистями на полу неразборчивый не сильный танец.

Приблизившись, Макар резко отдернул портьеру в этот самый момент же отошел на ход, опасаясь заметить рассерженную кошку. Но никакой кошки за шторой не выяснилось, а выяснилось, как и следовало ожидать, окно, одна створка которого приоткрылась. Макар закрыл окно и, помедлив, отправился обратно, но на половине пути его остановил все тот же звук. Сейчас он совсем определенно доносился из самой первой комнаты. Тоненький и жалобный, звук тянулся на высокой ноте, заканчиваясь чем-то вроде вздоха.

Похоже на всхлип…

Опять наступила тишина. Сосредотачиваясь, Макар на пара секунд прикрыл глаза, и им овладело необычное чувство – словно бы он один в этом доме. Он представил, как поздней ночью хозяева безмолвно уходят, гасят лампы, забывая отключить свет в коридоре, и постояльцы остаются один на один с затаившимся домом и теми его жителями, каковые ни при каких обстоятельствах не появляются днем.

Заря Ростиславовна заразила меня своими фантазиями, – улыбнувшись, поразмыслил Илюшин и направился к комнате за темно-коричневой дверью с долгими кривыми царапинами внизу – казалось, тут точила когти огромная кошка. Он прошел мимо лестницы, стараясь ступать негромко и мысленно благодаря хозяйку за постеленный по длине всего коридора ковролин…

И внезапно за его спиной ясно скрипнула ступень.

Илюшин в тот же час обернулся, готовясь заметить перед собой бледное узкое лицо с прищуренными голубыми глазами, но на лестнице никого не было. Раздался скрип еще одной ступени, за ней – третьей… Макар возвратился назад и недоверчиво уставился на пустую лестницу, чуть освещенную единственным светильником.

Илюшин спустился до середины лестницы, перегнулся через перила, в этот самый момент же тихо скрипнула верхняя ступень; он поднял голову, и скрип раздался на нижней. На лестнице не было ни одной живой души.

Макар уже ничему не удивлялся.

Говоря себе о том, что каких лишь фокусов не выделывает старое дерево, он возвратился к таинственной двери, взялся за ручку и с опаской потянул ее на себя, ожидая, что дверь окажется закрытой. Но та подалась так же легко, как и дверь в его собственную комнату, и Макар шагнул вовнутрь, напрягшись, не зная, чего ожидать и что сказать тому, кто плакал в.

Все-таки ему пришлось удивиться еще раз.

Он стоял в пустой комнате, в которой около стенки лежал опрокинутый набок стул, а на стуле – неосторожно кинутая выцветшая тряпка, бывшая когда-то шелковым женским платьем.

Эля накрывала на стол, с нетерпением ожидая появления гостя. Постоялец явился незадолго до, ни с кем опоздал познакомиться, только помылся и, как пренебрежительно сказал Эдуард, завалился дремать. Она кроме того желала пройти поздно вечером мимо его комнаты – просто так, взглянуть, как из щели выползает узенькая полоса света, – но своевременно отыскала в памяти, что с той поры, как мать поменяла двери в доме, все полосы света остались хорошо закрыты в своих комнатах.

Она провела рукой по белой скатерти, вдыхая приятный запах свежевыглаженной ткани, и согнулась, дабы украдкой принюхаться. Ей нравились запахи, но не парфюмерии а также не цветов – нет, Эля обожала запахи домашние и чуточку забавные, вроде щекочущего нос запаха крышки от ветхого чайника со свистком, который она отстояла, не разрешила выкинуть, либо комфортного запаха глиняного горшка, в котором когда-то росла герань, но засохла, а горшок с землей так и остался стоять на подоконнике в ее комнате. Мать злилась, потребовала выбросить мерзость, а для Эли это была вовсе не мерзость.

Ей показалось, что она слышит шаги в коридоре, и Эля срочно выпрямилась, дабы никто не заподозрил ее в таком глупом занятии, как обнюхивание скатерти. Леня с Ларисой бессердечно высмеяли бы ее, с них станется и поупражняться в остроумии при госте, а Эля отдавала себе отчет в том, что состязаться с ними она не имеет возможности. Не может. Время от времени ей получалось посмотреть на себя и на брата с сестрой отстраненно, и в таких случаях она постоянно восхищалась тем, как быстро они соображают, как легко перебрасываются колкими репликами, каковые, казалось, им не требуется было кроме того придумывать – те появлялись словно бы из воздуха. А у нее, Эли, слова ни при каких обстоятельствах не появлялись из воздуха – нет, они давались с большим трудом, другой раз приходилось вымучивать их, и все равно получалось не то, что хотелось сказать. Так что она в очередной раз убеждалась в справедливости слов матери, по окончании каждой неудачной фразы дочери сочувственно прибавлявшей: Снова кто-то зря не промолчал.

Дверь в столовую распахнулась, Эдуард просунул вовнутрь прилизанную голову и осмотрел комнату хитрыми глазами.

Данный не приходил? – задал вопрос он, не считая нужным поздороваться.

– Нет, не приходил. – Эля выделено медлительно переставила чашки, повернулась к плите, на одной конфорке которой жарилась яичница, на другой – ветчина, а на третьей – омлет. – Будешь завтракать?

– А как ты думаешь? Либо ты сохраняла надежду все утро провести здесь одна?

Эля со страхом посмотрела на него, пораженная тем, что брат так легко разгадал ее мысли, и Эдик достаточно засмеялся.

– Дурочка ты у нас, – практически нежно сказал он, проходя в столовую и усаживаясь в кресло около окна, – все у тебя на лице написано.

Эля сделала два шага к подвесному шкафчику, в котором хранились специи, и замерла, разглядывая свое лицо в помутневшем стекле. Обыкновенное, круглое, ничем не примечательное лицо. Нос небольшой картофелиной, нужно лбом завивается глупая челка. Щеки крепкие, да… Хорошие такие щеки, как у плюшевых котов английской породы. На то, что ниже лица, Эля наблюдать не стала, дабы не расстраиваться с самого утра. Тем более что сутки начинался так интригующе…

Раздались голоса, и в комнату вошли мать и Леня с Ларой.

– С хорошим утром! – пропела Эльвира Леоновна, подойдя к Эдику с Элей и целуя их. – Как спалось, мои дорогие? И где наш глубокоуважаемый Макар Андреевич, которому, кстати, с утра необходимо ехать в санаторий? Ларочка, разбуди гостя.

Лариса посмотрела на брата. Тот равнодушно вертел вилку, ловя солнечный луч и пуская блики по стенке. Женщина набралась воздуха и направилась к двери, но тут на лестнице раздались стремительные шаги.

– Можешь не спешить, – дал совет Эдик. – Полчаса назад я постучал ему в дверь, и вот он уже летит на запах ветчины. Кстати, Эля, у тебя бекон подгорает.

Эля дернулась по направлению к плите, а потому пропустила момент, в то время, когда гость вошел в комнату. Он как-то быстро оказался в столовой: только что звучали шаги на ступенях – и вот уже Макар Андреевич стоит около стола, знакомится с теми, с кем опоздал познакомиться день назад, и просит прощения за свое отсутствие на ужине. Минута – и уже сидит за столом, перебрасывается шутками с заинтересовавшейся Ларисой, расспрашивает Леню о его работе и отвешивает комплименты Эльвире Леоновне.

Эля разглядывала Макара Андреевича исподтишка, больше волнуясь не о том, что может показаться ему невоспитанной, а о том, дабы мама не увидела ее интереса, в противном случае не миновать нравоучений. Эле перед самой собой было некомфортно, но со своим любопытством она ничего не имела возможности сделать: не так много в ее жизни появлялось объектов для изучения.

Гость был чуть выше среднего роста, светловолос, худощав и красив. Лицо умное, из тех, что именуют располагающими. Серые прищуренные глаза посматривали на сидящих около стола чуть насмешливо, но Эля внутренним чутьем осознала: это не оттого, что именно они ему забавны, а оттого, что он неизменно нужно всеми посмеивается, а также и над собой. Она уже видела похожего человека, сказавшего так, что не осознать было: шутит он либо действительно. Новый постоялец был из той же породы.

Она постаралась выяснить его возраст и не смогла. Эдик незадолго до сказал – студент, и первое впечатление ее было как раз таково, но, приглядевшись, Эля решила, что Макар Андреевич старше, чем думается. Клетчатая рубаха сбивает с толку. Он в ней какой-то несолидный, – поразмыслила она.

Прически для мужчин с высоким лбом

За утренней беседой семья Шестаковых выяснила, что Макар приехал на 15 дней подлечить больную спину в местный санаторий, славящийся своими докторами и процедурами, но, заметив номера в Залежном, испугался и быстро бежал. Илюшин в комическом ключе обрисовал прелести номера, представшего его глазам, и все с наслаждением посмеялись: прибывшие в Тихогорск однообразными словами говорили об кошмарах проживания в санатории.

– К сожалению, – признала Эльвира Леоновна, помешивая ложечкой кофе, – за последние пара лет ничего, совсем ничего не изменилось. Нереально осознать, отчего лечебный комплекс с этими возможностями не перевоплотят в большой центр, куда люди имели возможность бы селиться без опаски, что ночью их покусают клопы. Осознайте меня верно, Макар Андреевич, мне, как и другим держателям частных отелей, от нынешней ситуации с санаторием одна только выгода: люди едут лечиться, жить в санатории им не хочется, и волей-неволей они вынуждены искать приют в городе. Но так как дело не только и не столько в деньгах. Хотелось бы, простите за громкие слова, гордиться тем, что имеется в Тихогорске…

Макар заверил Эльвиру Леоновну, что он замечательно ее понимает, и разговор закрутился около приезжих, состояния местного санатория и российской медицины по большому счету.

Непринужденно болтая, Илюшин впитывал в себя утренние впечатления от дома и людей. Комната, которую хозяева именовали столовой, находилась на первом этаже – к ней сделали пристройку, в которой разместилась кухня. Тут, как и везде, соблюдался стиль мещанского уюта: громадная лампа под абажуром над круглым столом, добротные стулья – такие же стояли в комнате Макара, – шкафчики с посудой за толстым стеклом, а в дальнем углу – шкаф-горка, в котором на фанерных полках красуются торжественные фарфоровые сервизы. Все около не новодел, притворяющийся антиквариатом, а действительно настоящие вещи, выдержавшие диагностику временем. Лишь плита и мойка были новые, поблескивающие хромированной сталью.

Разглядывая хозяйку, Макар опять поразился тому, как замечательно она выглядит. Он знал, что ей чуть больше пятидесяти, да и наличие четверых взрослых детей сказало само за себя, но госпожа Шестакова больше напоминала актрису, чем хозяйку маленькой провинциальной гостиницы. Опять долгое вязаное платье, на данный раз цвета топленого молока, да и то же самое украшение на шее. Весьма доброжелательна, весьма спокойна и приветлива, и тяжело поверить, что…

Стоп, – сказал себе Макар, – об этом пока рано думать.

Эльвира Леоновна протянула руку за чайником, а также данный простой жест вышел у нее красивым, как словно бы она намерено обучалась чайной церемонии.

И дети у Шестаковой оказались необыкновенными. Илюшин рассматривал их, составляя свое вывод.

Высокие, белокурые, весьма похожие на мать брат с сестрой – это Лариса с Леонидом, которых остальные члены семьи именуют Ларой и Леней. Сходу завлекают внимание к себе – и вследствие того что прекрасны, а основное – по причине того, что близнецы. Сходство явное, весьма кидающееся в глаза, не обращая внимания на то что обоим уже по двадцать пять лет. Они и в шестьдесят будут похожи, – поразмыслил Макар, ловя на себе внимательный взор сидевшей напротив Ларисы.

На ней было яркое трикотажное платье – маленькое, вызывающее. Бретелька то и дело падала с одного плеча, и Лариса недовольно поправляла ее, проводя стремительным ласкающим движением по белой коже. Типаж красотки, но не красивые женщины, поразмыслил Илюшин, решив, что она обязана пользоваться громадным успехом у мужчин. Глаза серо-голубые, обширно расставленные, и ни намека на мешки либо синеву под ними, нос такой же мелкий и аккуратный, как у матери, а вот губы тонковаты и бледны. Справа около нижней губы – большая родинка: выпуклая, как жучок, некрасивая и точно причиняющая девушке массу хлопот.

Леонид сидел без звучно, время от времени вставляя маленькие фразы не к месту, сонно тер глаза и украдкой зевал. Сильный и гладкий, как тюлень, с чисто выбритой кожей, практически такой же ласковой, как у сестры, он искоса посматривал на Илюшина, но особенного интереса к нему не проявлял. Большой нос никак не портил его лицо, а глаза так и вовсе были хороши, и ясен был рот: уголки четко очерченных губ загибались книзу, и это придавало лицу Лени выражение чуть усталое, как у большое количество повидавшего в жизни человека. Весьма яркие долгие волосы он собирал в хвост, и Лариса шутя подергивала его за данный хвост, а брат не в серьез рычал на нее и отмахивался рукой, как тигр лапой.

Эдуард, он же Эдинька и Эдик, встретивший Макара незадолго до, сейчас держался дружелюбно, как и мать: шутил, выспрашивал впечатления Макара о пансионате, поведал несколько забавных историй о своих привычных и по большому счету создавал впечатление человека если не обаятельного, то приятного и яркого. Не обращая внимания на то что был он самым младшим, держался Эдуард как старший и несколько раз сделал замечание Ларисе. Та, к удивлению Макара, и не поразмыслила огрызнуться.

В ответ на вопрос Илюшина о профессии Эдуарда Эльвира Леоновна с гордостью рассказала, что в своем относительно юном возрасте Эдик уже стал ассистентом депутата.

– В двадцать два года Эдик устроился к Анатолию Ивановичу, – сказала она, разрезая на кусочки омлет. – Да, Эдинька? какое количество ты уже работаешь у Рыжова? Год, верно?

– Чуть больше, – ответил Эдуард, сосредоточенно жуя бекон. – Кстати, Макар Андреевич, вам должно быть весьма интересно: мы в нашем городе боремся с проблемами…

Макар надел на лицо вежливую улыбку сосредоточенного слушателя – и отключил слух. Он обучился этому пара лет назад, и его свойство неоднократно пригождалась Илюшину: достаточно было начать в уме читать первые строки выбранного стихотворения, входя в определенное состояние глухоты, и спустя несколько мин. возможно было наблюдать на собеседника, не слыша его. Илюшин раз и навсегда остановился на Мцыри, и когда младший сын Эльвиры Леоновны начал рассказывать о серьёзном социальном проекте, Макар неспешно начал про себя: Мало лет тому назад, там, где, сливаяся, шумят, обнявшись, словно бы две сестры, струи Арагвы и Куры, был монастырь… Данный прием он в далеком прошлом отработал, и уже на слове монастырь голос Эдуарда начал доноситься как будто бы бы издали. Возможно было свободно следить за всеми членами семьи.

Итак, Лариса, Леонид и Эдуард… Все трое самоуверенны, хватки, напористы. Но куда увлекательнее, чем они, хозяйка дома и ее старшая дочь.

Толстушка с грустными глазами, украдкой изучавшая его – Элла, для домашних – Эля, самая старшая и самая негромкая из детей Эльвиры Леоновны, – нервничала, накладывала ему омлет и бекон, порывалась положить в тарелку еще и яичницу, но Макар пресек эту инициативу. Наконец она села и начала рассматривать его, но когда Илюшин поднял на нее глаза, смутилась, покраснела и быстро отыскала себе занятие: принялась собирать со стола нечистые тарелки. На поясе ее юбки болтался тканый мешочек, в котором позвякивали ключи, – возможно, решил Макар, улыбнувшись про себя такому методу их хранения, как раз Эля есть важной за все двери в этом доме.

Была она негромкая, комфортная, с маленькими полными ручками – закатанные рукава рубахи открывали взору розовую незагорелую кожу в россыпи веснушек. И лицо у нее было ласково-розовое, в отличие от фарфоровых лиц родных, а глаза непонятного цвета: то ли карие, то ли зеленые. Пухлые щеки, дорогая улыбка, быстро появляющаяся в этот самый момент же исчезающая, такой же стремительный, как улыбка, мало испуганный и грустный взор. Она хлопотала около своих родных и Макара, и все принимали это как должное. Несколько раз Илюшин поймал недовольный взор Эльвиры Леоновны – дочь очевидно сделала что-то неправильно, но он так и не смог осознать, что именно.

Женщина казалась удивительно чужеродным элементом в данной семье светловолосых, стройных, прекрасных людей: кроме того Эдуард, не обращая внимания на тщедушное телосложение и прищуренные глаза, создавал впечатление смазливого парня. Она очевидно стеснялась себя, своего громадного полного тела, прикрытого мужской рубахой на два размера больше, чем необходимо, пышной низкой груди, и руки, садясь, прятала на колени.

Позавтракав и поблагодарив хозяев, Илюшин заторопился в свою комнату. Но, встав по лестнице, отыскал в памяти, что не определил о транспорте, которым ему предстояло добираться до санатория, и возвратился в столовую, дабы расспросить Элю. немного открыв дверь, Макар заметил двух дам, стоявших к нему спиной: Эльвира Леоновна облокотилась на плиту, Эля мыла посуду.

– …так сложно сделать маникюр? – закончила старшая Шестакова начатую фразу. – взглянуть на себя!

Женщина около раковины сжалась. Макар стоял и наблюдал на ее спину – широкую спину в бесформенной уродливой рубахе.

– Я прощаю тебе твою замечательную лень, в результате которой ты стала похожа на беременную козу, – по окончании продолжительной паузы сказала Эльвира Леоновна, и голос ее удивительно контрастировал со смыслом произносимых слов. – Я с пониманием отношусь к тому, что ты оказалась негодна к опытной умственной деятельности и получаешь на жизнь, откровенно говоря, ерундой. Всевышний с ним! – в итоге, ты вправду помогаешь мне по дому, и твоя помощь неоценима. Я это признаю, и мы все тебе благодарны. Но, Эля, неужто ты не можешь приложить хотя бы минимальное колличество усилий, дабы смотреться женственно! Боже мой, хотя бы бережно! Пользуйся моими кремами, запишись на маникюр, раз уж к двадцати семи годам ты так и не обучилась заботиться за руками самостоятельно, – но лишь делай что-нибудь! И не наблюдай на меня, как словно бы ты Золушка, которую отчитывает злобная мачеха. Все, что ты на данный момент имеешь, Эля, – это твой личный выбор.

Эльвира Леоновна выпрямилась, и Макар успел прикрыть дверь прежде, чем она обернулась. Не колеблясь, он нырнул за штору, а несколько секунд спустя дама вышла в коридор. Макар услышал вздох, после этого – шаги, приглушенные ковром, скрип ступеней на лестнице, и лишь тогда решился выглянуть.

Поразмыслив, Илюшин возвратился к столовой, постоял около неплотно прикрытой двери, прислушиваясь к звукам в комнате. После этого потянул ручку на себя и заметил в приоткрывшуюся щель, что Эля так же, как и прежде стоит к нему спиной, моя посуду в раковине.

Она содрогнулась и резко обернулась, чуть не уронив тарелку и подхватив ее в последнюю секунду. Лицо у нее покраснело, на щеках расцвели два броских пятна и среди лба также было пятно, словно бы она ударилась.

– Я желал задать вопрос вас, как мне лучше добраться до санатория, – нормально сказал Илюшин, делая вид, что не подмечает ни красных пятен, ни слез в глазах. – Мое лечение должно начаться с завтрашнего дня, но я желаю разведать дорогу.

– Вам необходимо на остановку восемнадцатого автобуса, – с готовностью отозвалась женщина. – Это сходу за поворотом, на Печенежской. И вдобавок там ходит маршрутка, на ней добираться стремительнее и эргономичнее, не смотря на то, что и самую малость дороже. Ехать около двадцати мин., и шофер постоянно объявляет, что доехали до санатория. Да вы и не проедете мимо – он же большой…

Она покрутила тарелку в руках.

– Надеюсь, вам понравился завтрак, – нежданно добавила Эля и постаралась улыбнуться.

Илюшин кивнул, прощаясь, и направился к двери.

– Кстати, – увидел он, останавливаясь на половине пути, как будто бы отыскав в памяти что-то, – я день назад слышал необычные звуки из комнаты на втором этаже. Как словно кто-то плакал…

Бац! Тарелка упала на пол, но не разбилась, а только треснула пополам. Некоторое время Эля и Макар стояли без звучно, не сводя глаз с волнистой трещины, пробежавшей по цветочному рисунку. Как будто бы под действием их взоров трещина внезапно сделалась широкой, в следующий миг от тарелки со звонким хрустом отвалился один кусок, а после этого и второй. Эля присела на корточки, взглянуть на Илюшина снизу вверх, и лицо у нее стало необычное: как словно бы она прислушалась к чему-то, чего не слышал Макар, и испугалась.

– Вам показалось, – торопливо проговорила она, – там ничего нет. Возможно, кошка мяукала. Понимаете, у нашего соседа, Валентина Ованесовича, живут две кошки и один кот, и они время от времени заходят к нам. Забираются через крышу, бродят по дому и мяукают. И на втором этаже гуляют, а также на чердак заходят…Мы их прогоняем, по причине того, что у Эдика аллергия на шерсть.

Она встала, сжимая в руках осколки разбившейся тарелки. Яркие волосы выбились из прически, неопрятно рассыпались по плечам.

– Не обрежьтесь, – сказал Илюшин и вышел из столовой.

Ксения шла по улице, вдыхая сумасшедший запах молодых тополиных листочков, сирени и земли, нагретой ранним солнцем. На асфальте по окончании ночного дождя блистали лужи, и она обходила их, сдерживая в себе желание наступить каблучком со всего размаха в середину воды – так, дабы брызги взлетели вверх, замерли на долю секунды, а после этого рассыпались по асфальту.

Апрель в текущем году выдался ранний, а вот май задерживался. Сирень зацвела всего намедни, да и не совсем зацвела – скорее приготовилась: набухли и потяжелели кисти, окутались сиренево-зеленоватым. Тихогорск утопал в сирени, кусты ее росли везде: и перед зданием администрации, и около громадного супермаркета, выстроенного пара лет назад – цивилизация добиралась до Тихогорска небыстро, – и рядом с гимназией… Что уж сказать о частных домиках и пятиэтажках, которыми был застроен небольшой и, откровенно говоря, скучноватый город. Сирень от чернильно-фиолетовой до светло-светло синий, ласковейших оттенков, непередаваемого запаха, который хотелось выпивать, как минеральную воду, – вся подготовилась расцвести, ожидала тайного майского символа.

Ксения легко перемахнула через широкую коварную лужу, притворявшуюся небольшой и невинной, провела, не удержавшись, рукой по мокрым страницам куста, развесившего ветки над тротуаром, и побежала дальше, на ходу стряхивая с пальцев большие капли.

Улица, по которой она шла, не закончилась, как подобает приличным мелким улочкам, а оборвалась: провалилась сквозь землю сирень и по большому счету вся зелень, а дома сменились безрадостным массивом гаражей. Над ними протянулся долгий пешеходный мост, который и должен был привести Ксеню к остановке: из этого отходил рейсовый автобус – на нем она планировала ехать к подруге.

Она взбежала по громыхающим тёмным металлическим ступеням, вспухшим по краям буквами и непонятными символами, и зацокала каблуками по мосту, посматривая вниз. Разноцветные лоскуты крыш гаражей летом заполнялись буйной зеленью в швах между ними, но на данный момент швы были серыми и нечистыми. Ксеня не обожала данный район. И мост, в народе именуемый перекладиной, также не обожала. Он соединял два района – центральный и негромкий окраинный, поделённые гаражным массивом, появившимся тут давным давно. Папа говорил, что раньше на этом месте был пруд а также принято было на выходные устраивать катания на лодках, а на берегу стояли беседки и летние кафе, в которых реализовывали хрустящие стаканчики с пломбиром. Может, оно и в действительности так, но поверить в то, что под мостом когда-то была вода, Ксеня решительно не имела возможности. Гаражи росли из серой мёртвой каменистой земли и, казалось, подготовились встретить старость, а после этого уйти в ту же землю, дабы дать силы новым росткам гаражей.

Все тут было злобное, насупленное, и собаки ходили злые, свирепые, подкармливаемые такими же свирепыми местными сторожами.

На середине моста Ксеня остановилась и взглянула вниз, стараясь не доходить к мокрым перилам близко: во-первых, опасалась испачкаться, а во-вторых, по непонятной прихоти конструкторов их сделали низкими, так что перила чуть добывали девушке до пояса. На дороге между гаражами пробовали разъехаться две автомобили, около которых бесновались четыре рыжих пса.

Сзади нее загрохотали шаги – кто-то за Ксенией срезал путь по мосту. Большая часть обитателей по непонятной причине все-таки избегали этого места, предпочитая куда более долгий, но и более приятный обходной маршрут по дугообразной аллее Гагарина, обсаженной кленами и липами.

Ксеня ускорила ход. Перекладина выводила не к самой остановке, а к пятачку метрах в сорока от нее, и эти сорок метров ей предстояло пройти по узкому тротуару, на котором постоянно толпились люди. Они сновали туда-сюда, огибая основание лестницы, и пустой мост смотрелся необычно и зловеще – тёмный, пустынный, долгий, как хребет доисторического чудовища.

Негромкие шаги сзади раздались ближе – человек практически догнал ее. Спешит на маршрутку, возможно, – поразмыслила Ксения, на секунду останавливаясь перед ступенями вниз, перед тем как поставить ногу на первую из них: сейчас она надела новые ботинки на каблуках, а сидящий в ней с детства ужас упасть и разбиться на крутой лестнице заставлял ее примеряться к любому спуску.

Внизу потоком шли автомобили – оживленная автострада соединяла центр Тихогорска с фабричными районами, люди спешили на работу. Неожиданно резко просигналил автобус – так звучно, что женщина содрогнулась, и нога, практически поставленная на ступень, предательски скользнула по ее краю. Ксения приложив все возможные усилия схватилась за низкий поручень и, само собой разумеется, удержалась, но руки сходу задрожали, и ей пришлось так и спускаться вниз, прочно держась за холодные влажные перила, не просохшие по окончании ночного дождя, провожая взором серую спину обогнавшего ее единственного попутчика.

Оказавшись на асфальте, она стёрла руки платком, перевела дух и заспешила к остановке. Людской поток прижимал ее к дороге, и в итоге Ксения быстро встала на бордюр, отправилась по нему, балансируя, – тут она ощущала себя с уверенностью. Тёмная Волга с ревом пронеслась по крайней полосе, и Ксению окатило брызгами из-под колес. Она успела только поразмыслить о том, что, не дай всевышний, попадется шофер, который не справится с управлением на мокрой дороге, и внезапно спиной почувствовала что-то плохое.

Ксения ничего опоздала сделать.

Человек, поравнявшийся с ней, исправил на голове капюшон и в следующую секунду вычисленным бессердечным движением столкнул ее с бордюра на проезжую часть, под колеса автомашин. Раздался крик, глухой удар, а по окончании необычной, на миг воцарившейся около тишины – как будто бы все люди разом замолчали – новый крик, хриплый и быстро оборвавшийся. Кто-то пораженно выругался, кто-то ахнул, но человек в капюшоне этого уже не услышал: не оборачиваясь, не прибавляя шагу, он переместился за каким-то толстяком в глубь толпы, а после этого растворился на одной из узких улочек Тихогорска.

По окончании завтрака Илюшин неторопливо собрался и вышел из дома, накинув куртку – майское утро было солнечным, но прохладным. Пройдя по улице, он свернул в проулок, следуя указаниям Эли, и пять мин. спустя оказался на небольшой площади, откуда систематично уходили автобусы: и в центр, и на швейную фабрику, снабжавшую город рабочими местами.

Людей на площади выяснилось нежданно большое количество. не забывая негромкий вечер незадолго до, Макар ожидал, что заметит обычную картину провинциального города: одинокие редкие пешеходы, значительно чаще – пенсионерки с собачонками или же юные мамаши, гуляющие с колясками по своему району либо сидящие во дворах. Но город жил, оживленно переговаривался сам с собою, куда-то бежал, волок увесистые сумки и битком набитые пухлые сумки… Около остановки Илюшин оказался в водовороте: то и дело подъезжали автобусы, волна пассажиров закручивала Макара, а после этого выплескивала в сторону, оставляя отдышаться. Автомобили неслись, звучно сигналя, автобусы гудели, водители в объявляли в микрофон следующую остановку и потребовали высвободить двери. Утренний весенний воздушное пространство был пропитан выхлопами автомобилей и тем вечным непонятным запахом, что образуется в местах громадного скопления людей.

Ничего себе, – поразмыслил Илюшин, пробуя рассмотреть номер подъехавшего автобуса. – Кто-то, думается, сказал, что это окраина. Примечательно, что же тогда творится в центре?

Над дорогой нависал мост, уходивший куда-то за гаражи, теснившиеся на другой стороне улицы. Назначение моста, не легко поднимавшегося на широких тёмных опорах, заинтересовало Илюшина, потому, что, не обращая внимания на столпотворение около остановки и вдоль дороги, на нем практически не было пешеходов. Лишь женская фигурка в чем-то тёмном показывалась вдалеке.

Макар перевел взор на подъезжающие автобусы и начал ждать, в то время, когда появится необходимый. Он стоял в стороне, вложив руки в карманы куртки, и во всех деталях восстанавливал в памяти утреннюю болтовню за столом и последующий разговор с Элей. Необъяснимый плач, который он слышал незадолго до, занимал его не меньше, но объяснения этому явлению Макар пока не находил.

Автобус, отправлявшийся к санаторию, все не шел, и Макар опять посмотрел на мост. Замеченное заинтересовало его. Дама дошла до конца моста и остановилась перед ступенями, как будто бы подготавливаясь шагнуть в воду и обдумывая, как там глубоко. Лишь на данный момент Илюшин увидел сзади нее второго человека – большого парня в серой куртке с капюшоном, нахлобученным на голову. Юноша ускорил ход и внезапно сделал резкое движение в сторону девушки, словно бы планируя столкнуть ее с моста. Макар невольно шагнул вперед, но женщина, не оборачиваясь, за несколько секунд до удара покачнулась и схватилась за перила. В тот же миг юноша отшатнулся, скользнул мимо нее и сбежал по ступеням, не оборачиваясь.

– Эт-то что еще такое? – недоверчиво протянул Илюшин, и какая-то бабка с пакетом, подозрительно покосившись на него, отошла в сторону.

Не обратив на нее внимания, Макар прищурился, напряженно пробуя рассмотреть даму, уже спустившуюся с моста, но утратил ее в толпе. Тогда он поискал глазами парня в капюшоне, но и тот провалился сквозь землю. К остановке подошел автобус, на лобовом стекле которого картонная табличка извещала о том, что конечный пункт назначения – санаторий Залежный, и люди начали торопливо протискиваться в двери.

Вместо того дабы сесть в автобус, Илюшин быстро отправился навстречу людскому потоку, ввинчиваясь в него и высматривая даму с моста.

Он бы не заметил ее, если бы она нежданно не забралась на бордюр и не отправилась навстречу Илюшину, смешно расставив руки в стороны и очевидно опасаясь, как бы кого не задеть. Она шла легко и красиво, как акробат по натянутому канату, и полы маленького легкого плаща развевались, в то время, когда очередная машина проносилась мимо. Макару оставалось до дамы не больше десяти шагов, в этот самый момент за ее спиной появился юноша в сером капюшоне.

Илюшина отличала свойство к быстрому принятию решений. Не долго думая ни доли секунды, он рванул вперед – но не к даме и не к юноше, которого так и не смог толком рассмотреть за спинами прохожих, – а на дорогу. Две автомобили, заметив человека на проезжей части, вильнули в сторону, шофер третьей – белой пятерки, ехавшей по крайней полосе, – затормозил, но машину занесло на мокром асфальте, и Макар заметил, как она медлительно – как будто бы плывя в воде – движется вправо и ударяется о бордюр, совсем чуть-чуть не доехав до фигурки в тёмном плаще, лежавшей на дороге.

На тротуаре споткнулась, упала и вскрикнула дама, люди шарахнулись в сторону от места аварии, и звучно заревел испуганный шумом ребенок. Сзади засигналили. Шофер Жигулей, сидевший с ошеломленным лицом, отстегнул ремень безопасности, на подкашивающихся ногах вылез из автомобили и, заметив поднимающуюся с асфальта девушку, звучно и грязно выругался.

Макар подошел к ней, подхватил под локоть и помог встать, выискивая глазами парня в толпе. По логике вещей, тот должен был проследить, чем все закончится, но среди любопытных и испуганных людей Илюшин не заметил человека в капюшоне. Он провалился сквозь землю.

Люди звучно заговорили, и на Макара, который на протяжении своей маленькой пробежки не слышал ничего, не считая резких сигналов автомобилей, обрушились голоса и звуки: кто-то возмущался, кто-то задавал вопросы, что случилось… Подъехавшие к остановке автобусы пробовали обогнуть место аварии, и вследствие этого на дороге появился затор.

Шофер обошел машину и опять выругался.

– Меня… меня толкнули, – сглотнув, внезапно проговорила женщина, вцепившись Илюшину в рукав, но обращаясь к водителю – низенькому лысому мужчине с несчастным потным лицом. – Господи, вы же меня чуть не сбили!

– Я бы тебя, дуру эдакую, точно сбил, если бы это чучело на дорогу не выскочило! – закричал тот в ответ, тыча пальцем в Макара. – Совсем спятила – под машину кидаться. Желаешь с собой покончить – заберись на любую высотку и оттуда сигай!

Трясущимися руками он порылся в кармане, выудил пачку Мальборо и, достав сигарету, жадно закурил.

– Меня толкнули, – повторила женщина и постаралась опять сесть на асфальт, но Илюшин ее удержал. – Кто-то шел и случайно меня задел…

Она закашлялась от дыма.

– Не просто так, – сказал Макар, все еще пробуя отдышаться и про себя хорошим словом поминая Бабкина, силком извлекавшего его в спортзал. – Первый раз вас желали столкнуть с моста, второй раз – на данный момент, под машину. Поразмыслите, кто вас так очень сильно не обожает. И больше не ходите по бордюрам.

Он мельком осмотрел зевак и быстро отправился прочь, размышляя на ходу, удастся ли ему избежать расспросов местной милиции. Люди расступились, в то время, когда он подошел к тротуару, Макар скользнул в появившийся коридор и, ощущая на себе интересные взоры, направился к одной из узких улочек, веером расходившихся от площади с мостом.

Он шагал весьма быстро, не переходя на бег, но и не хотя, дабы его догнал кто-нибудь из любопытствующих. Серега был бы в восхищении, – думал Илюшин, поднимаясь по улочке вверх к желтым двухэтажным домикам ветхой застройки, с деревянными сараями во дворах. – Не успев приехать, ввязался неясно во что. Иначе, еще не совсем ввязался, и возможно, что не ввяжусь.

Стремительный перестук каблуков за спиной вынудил Макара посмотреть назад. Его догоняла та самая женщина, которую толкнули с бордюра, – запыхавшаяся, взъерошенная как воробей.

– Постойте! – позвала она, словно бы испугавшись, что он убежит. – Стойте, мне необходимо с вами поболтать!

Илюшин неохотно остановился. Очевидно, ей необходимы свидетельские показания. Похоже, я все-таки влип. Линия, необходимо было сходу заскакивать в автобус и ехать в санаторий, а не уходить с остановки.

– Я желала сказать вам благодарю. Я не сходу осознала, что вы сделали, а позже мне растолковали, что вы намерено выскочили на дорогу. Благодарю вас громадное!

По девушке было видно, что она весьма нервничает, но старается сказать нормально.

– Я на мосту что-то неладное почувствовала… Нужно было подождать, но я спешила к подруге…

Она махнула рукой и опустилась на корточки, прислонившись спиной к стенке дома, около которого они стояли. Глядя на нее сверху вниз, Макар увидел сырые расползающиеся пятна на ее легком плащике.

– Вам необходимо узнать, кто вас толкнул.

– Нет, выяснять ничего не требуется, – сказала она, и Макар с большим удивлением вскинул брови. – Я знаю, кто это сделал.

Озадаченный и заинтригованный Илюшин присел напротив нее и пристально взглянуть в лицо женщине, контролируя, не разыгрывает ли она его.

– Кстати, меня кличут Ксения Ильинична, – добавила она, – но вы имеете возможность именовать меня просто Ксеней.

– Макар. В случае если вам эргономичнее с отчеством – Макар Андреевич.

Женщина замолчала, приложила пальцы к вискам и пара раз с силой провела по ним снизу вверх, отчего кожа на висках покраснела. После этого поднялась – вернее, распрямилась как пружинка, как будто бы для нее это не составило никакого труда, – и сделала пара шагов: до ближайшего дома – и обратно. Вытянула перед собой ладони и несколько раз согнула и разогнула пальцы – похожее движение Илюшин видел у потягивающихся кошек, переминающихся лапами на подушке.

– Не обращайте внимания, я пробую прийти в себя, – внезапно сказала она, отвечая на незаданный им вопрос. – Это… таковой комплект движений, для релаксации. Неприятное слово – релаксация, но ничего лучше не придумывается.

Макар ожидал, что сейчас она начнет сказать, сказать беспрерывно, несвязно, как ей было страшно, в то время, когда она вылетела на дорогу, по многу раз возвращаясь к одному и тому же… Но женщина опять поразила его: без звучно, сосредоточенно соединила кончики пальцев на руках – поочередно от мизинца до громадного – и постояла, закрыв глаза и напряженно сдавливая пальцы.

– Это также для релаксации, – растолковала она, не смотря на то, что Макар ни о чем ее не спрашивал. – Дабы ничего не опасаться.

И улыбнулась, словно бы сказала что-то забавное.

Лишь сейчас он рассмотрел ее как направляться. Ей было около тридцати лет, но язык не поворачивался назвать ее дамой: она была из породы девчонок, длинноногих и легких, играющих с мальчишками на равных, забирающихся на деревья и расцарапывающих ноги в лесу, – лучшие из таких, вырастая, нисколько не теряют данной легкости. Лицо с броским румянцем на высоких скулах, заостренный подбородок и прищуренные карие глаза под растрепанной шапочкой маленьких вьющихся темно-русых волос. Большой рот под вздернутым, каким-то детским носом; уголки губ чуть-чуть загибались кверху. Ее запрещено было назвать прекрасной – через чур много неправильностей было в этом живом подвижном лице, через чур непохоже оно было на гладкие невыразительные лица с рекламных плакатов – красивые и бесстрастные. Но она была очаровательна.

Женщина открыла глаза, расцепила руки и присела на корточки – так же вольно, как и поднялась. Лицо ее стало спокойным, краснота провалилась сквозь землю, и больше она не создавала впечатления человека, которого меньше десяти мин. назад пробовали убить и он об этом знает.

Сидя на корточках напротив Илюшина, Ксения откровенно разглядывала его, так же, как и прежде щуря глаза, и Макар представил, как они выглядят со стороны: юноша в синей спортивной куртке и женщина в тёмном плаще, присевшие в достаточно нелепой позе на тротуаре и изучающие друг друга.

Она окунула узкие пальцы в волосы, провела по голове, как будто бы пробуя уложить взлохмаченные пряди.

– Из-за чего вы это сделали? – В ее голосе звучало эхо пережитого страха, приправленное неподдельным любопытством. – Вы же рисковали для незнакомого человека.

– Не преувеличивайте, ничем я не рисковал, – возразил Илюшин. – Против вас действовал фактор неожиданности, а против меня он не работал. Так что не следует обманываться и видеть во мне героя.

– Хорошо. Я не буду обманываться и видеть в вас героя. Но быть благодарной вам я могу, правда?

Она наблюдала на него вопросительно, но выражение ее лица было важным, и Макар неохотно согласился, что да, быть благодарной ему она может.

– Слава всевышнему! – с облегчением сказала Ксения. – Я опасалась, что вы мне это запретите. Нет, действительно, вы весьма облегчили мне жизнь!

Секунду Илюшин наблюдал на нее, а после этого от души засмеялся.

– Давайте закрепим успех, – так же, как и прежде без шуток внесла предложение женщина, поднимаясь с корточек, и он встал следом за ней. – В случае если я начну вам совать деньги, то окажется неудобно, правда? К тому же довольно глупо, учитывая, что у меня с собой всего двести рублей. Но я могу предложить вам красивый рассольник, сваренный мастером рассольника. И невероятно вкусную долму.

– Ее готовил мастер долмы?

– Увы, нет. Ее готовил тот же мастер рассольника, но его мастерство, имеете возможность мне поверить, распространяется и на долму. В случае если вам не жалко израсходовать двадцать мин. на дорогу и полтора часа на обед….

Она осеклась, вгляделась в серые глаза, выражения которых не имела возможности разобрать.

– В случае если вам некогда либо вы просто не желаете, скажите об этом прямо, – совсем другим тоном попросила она. – Я не желаю навязываться и смотреться назойливой идиоткой в ваших глазах. Я всего лишь желаю накормить вас хорошим обедом, по причине того, что это самое меньшее, что я могу для вас сделать.

– Это единственная обстоятельство?

– Вообще-то нет, – нежданно согласилась Ксеня. – Во-первых, я захотела имеется затем кошмара, а тут нет ни одного приличного кафе. Во-вторых, к подруге я, само собой разумеется, не поеду, на данный момент позвоню и отменю визит, а возвращаться домой одной мне страшно. Я понимаю, что больше со мной ничего не произойдёт, но мне все равно хотелось бы провести ближайшее время не одной, а с кем-нибудь в компании.

Прически для мужчин с высоким лбом

– Идет, – дал согласие Макар. – С одним условием.

– С каким угодно! – была рада она.

– Вы говорите мне, кто пробовал столкнуть вас под колеса автомобили. И из-за чего вы избежали встречи с нашей доблестной милицией, не смотря на то, что она, разумеется, должна была приехать на место неудавшегося покушения.

Женщина внимательно взглянуть на него, и Илюшину внезапно пришло в голову, что она старше, чем думается.

– какое количество вам лет? – подозрительно задал вопрос он.

– Тридцать. – Она все же мало растерялась. – Практически. Исполнится через 14 дней, в случае если доживу. А что, мой возраст имеет какое-то отношение к вашему согласию отведать нашего домашнего рассольника?

– Никакого. Простое любопытство.

– Тогда, если вы удовлетворили свое любопытство, предлагаю встать вверх – там за углом остановка, откуда возможно доехать до моего дома.

Лариса тысячу раз пожалела, что решила надеть платье: погода не баловала теплом, и она с завистью посматривала на девушек, благоразумно накинувших куртки, плащи либо весенние пальто. К тому же Толик опаздывал – от этого она особенно злилась, но старалась сдерживать злость: если она сядет в машину раздраженная, то точно не сможет удержаться от того, дабы высказать ему накипевшее. А высказывать было нельзя, особенно сейчас. В другой раз, возможно…

Фактически, и платье было одной из составных частей замысла: узкое, облегающее ее прекрасную фигуру. Самой Ларисе не нравилось, что она широковата в плечах, – и Ленька не давал ей забыть об этом, не в серьез дразня ее пловчихой, – но со временем она обучилась обыгрывать данный недостаток, превращая его в преимущество. У всех ее платьев и блузок плечи были очень сильно открыты, другой раз асимметричность покроя кроме того подчеркивала разворот и ширину плеч, но кожа у Ларисы была таковой ласковой, таковой молочно-белой, что наблюдавший мигом забывал о некрасиво выступающих косточках и других недостатках, о которых она замечательно знала.

Вот и у этого трикотажного платья, которым она сохраняла надежду утром поразить приехавшего гостя, одна бретелька все время продуманно спадала. Но в случае если за завтраком она с наслаждением ловила на себе внимательный взор (а гость, Лариса честно согласилась себе, был оптимален – не красивый мужчина, да и не ее типаж, но чертовски увлекателен), то сейчас кляла на чем свет стоит и бретельку, и погоду, и Толика, для которого не существовало понятия пунктуальность.

К тому моменту, в то время, когда представительная Ауди Анатолия подъехала к кинотеатру, Лариса успела промерзнуть до костей. Но в машину она села с преимуществом, неторопливо, и милостиво разрешила Толе себя поцеловать.

– Что-то у тебя руки ледяные, – неосторожно кинул он, разворачиваясь на узкой дороге. – Замерзла? В далеком прошлом стоишь?

– Только что подошла, – лениво ответила женщина, потягиваясь. – У матушки новый клиент, требовалось его развлечь.

Анатолий кинул на нее искоса стремительный взор.

– Я также желаю, дабы меня развлекали, – с обиженной интонацией протянул он, и Ларису позабавила капризность, которую она услышала в его голосе.

– Толенька, разве я против?

Он притормозил у обочины, окинул подругу оценивающим взором (наконец-то!).

– Хороша ты, Ларка, – радостно сказал он и потянулся поцеловать ее, но женщина строго помахала пальцем у него перед носом. – Не осознал – откуда такие запреты?

– Ты бы еще на основной площади поднялся! Желаешь, дабы твоя Виктория нас заметила?

Упоминание имени жены подействовало: Толик нахмурился, газанул с места и быстро свернул в проулок.

– Едем ко мне, – внес предложение он, как словно бы у них имелись другие варианты. – какое количество у тебя времени?

– Я вся твоя… – промурлыкала Лариса, поворачиваясь к нему выгодным ракурсом – в профиль. Но, ракурса Анатолий не оценил, потому, что наблюдал на дорогу. Тогда она уселась эргономичнее и начала смотреть на него.

Толику было сорок три года. Депутат Законодательного собрания области, он и смотрелся как положено депутату: полноватый, представительный, в костюме, который скрадывал его полноту. Но, раздевшись, он изменялся так разительно, что Ларисе любой раз стоило громадного труда не расхихикаться. Мягкотелый, белый, как очищенный кальмар, большеголовый, с плотными лысыми руками, Толик казался ей выросшим пупсом, а не мужчиной. Действительно, пара раз у нее была возможность узнать, что пупса лучше не злить, и Лара хорошо усвоила урок. Анатолий не переносил ее насмешек, и все, что позволялось девушке, – это легкое подшучивание. Более того, в то время, когда она постаралась установить между ними отношения красивая принцесса – уродливый бедный, которому невероятно повезло, Анатолий быстро расставил все по своим местам. Ларису он не держал, не планировал унижаться перед ней, выпрашивая ее благосклонность, и честно полагал, что платит ей достаточно, дабы она была покладистой любовницей – не капризной, не скандальной, а основное – не претендующей на роль жены.

Лариса в далеком прошлом бы уехала из Тихогорска, если бы не любовник. Год назад нежданно для себя самой она поняла, что положила через чур много в их четырехлетнюю связь, дабы взять и просто так ее порвать. Она поймала себя на пугающей мысли о том, что хорошо было бы выйти за Анатолия замуж и зажить нормально и сыто, как его супруга, четыре раза в год подолгу отдыхавшая на курортах.

Но Анатолий, которому супруга родила двоих детей, не спешил поменять старое мясо на новое, по злому выражению Лени, который один из всей семьи был в курсе Ларисиной связи. От брата женщина ничего не скрывала, да это и не имело смысла: он сходу выяснял о любом ее новом увлечении. Как раз Ленька подал ей идею выжать из Толика как возможно больше, но сделать это бережно, неспешно. Не пугая клиента – так сказал Леня.

Четыре года назад, познакомившись с Толиком в единственном приличном ночном клубе Тихогорска, Лариса решила, что поиграет с ним недолго – и кинет. В то время, когда лишь он успел привязать ее к себе дорогими подарками и карманными деньгами, каковые, казалось не считая, подбрасывал ей на протяжении каждой встречи? Это он меня развратил, – зло думала Лариса, посматривая на довольного самоуверенного мужчину за рулем. – Если бы не Толик, я бы в далеком прошлом получила работу !

Но неприятная правда жизни пребывала в том, что на работу Ларисе было устроиться очень сложно. Вместе с Леней она окончила университет легкой промышленности в областном центре – Анненске, находившемся всего в полусотне километрах от Тихогорска, и мать их была очень сильно поражена, в то время, когда по окончании учебы близнецы возвратились домой: Эльвира Леоновна предполагала, что оба не захотят жить в таковой глубокой провинции, какой представлялся ей Тихогорск. Но брат и сестра решили по-своему. Большой отличия между городами нет, – пояснил Леонид, – а жить лучше у себя дома, чем в съемной квартире.

В чем-то он был прав. Сам Леня быстро устроился представителем большой торговой компании, чьими шоколадными батончиками в яркой красно-синей блестящей обертке были завалены прилавки супермаркетов, приобрел в долг машинку марки Хундай, выплатил его как-то незаметно и удивительно быстро и сейчас работал по свободному графику. Крутиться, по выражению Лени, ему приходилось большое количество только в первоначальный год, а после этого все наладилось, и Леонид кроме того нанял молодого амбициозного парня, которому делегировал часть своих полномочий.

Лариса в его дела не лезла, но года три назад, помыкавшись в отыскивании работы, обратилась к Лене в надежде, что он пристроит ее к себе. Выпускницу университета легкой промышленности не желали брать никуда, не считая швейной фабрики, для которой, фактически, этих выпускниц и готовили. Работать на швейной фабрике Лариса не планировала. Что она будет делать у брата, Лариса воображала смутно, но ей казалось, что ничего сложного в Ленькиной деятельности нет.

К себе Леня ее не взял, но внес предложение выход: он говорит матери, да и всем остальным, что сестра подрабатывает его помощницей. Так Лариса приобрела статус работающей по свободному графику дамы, объяснение деньгам и новым тряпкам и кроме этого возможность распоряжаться временем по своему усмотрению, не отчитываясь перед матерью. Но за полтора года женщина не утратила осторожности и любой раз виделась с Анатолием за квартал от своего дома. От него же шепетильно скрывала отношения с другими мужчинами: хранить верность любовнику Лариса считала верхом глупости, а природный темперамент потребовал выхода – встреч с ним раз в неделю ей не хватало. Мужчины появлялись в ее жизни ненадолго и помогали только средством удовлетворения, а также морального: женщина обосновывала себе, что она занимательна не только Толику, и на время успокаивалась.

– Ты чего такая задумчивая? – прервал Анатолий ее мысли. – Что-нибудь произошло?

– С матерью поссорилась. Начали сейчас разговор: давай реализуем дом, приобретём всем обычные квартиры. А она ни в какую.

– А клиент на дом найдется?

– Уже нашелся, и несколько. Кстати, дом так как неплохой, крепкий, к тому же его неизменно ремонтируют… Слепить из него особнячок, и будет загляденье!

– Будет, – дал согласие Анатолий, останавливаясь у подъезда. – А что мать?

– Упирается. Говорит, там ее детство прошло, память о сестре и все такое. А меня уже тошнит от данной памяти, по причине того, что дружно живем, как в коммуналке, и некуда не убежать! Последнее время народу стало меньше приезжать… С одной стороны, это хорошо, по причине того, что не топчемся перед ванной, как овцы. А с другой – деньги-то необходимы, правда?

– Деньги неизменно необходимы, – философски увидел Толя.

– Вот-вот, и я о том же. Я говорю: мам, давай дом реализуем, приобретём нам квартиры. А она опасается в долг влезать. Детей родных покинуть без жилья ей не страшно, а кредит брать – страшно!

Лариса набралась воздуха, кинула испытующий взор на Анатолия. Тот сидел, уставившись перед собой ничего не высказывающим взором, и выяснить, как он проникся Ларисиными бедами, было совсем нереально.

– С тобой лишь и могу отдохнуть… – она подбавила в голос эмоции, нежно погладила любовника по руке. – Если бы не ты…

– Хорошо, отправимся, – он вылез из автомобили, помог выйти Ларисе и шутя дотронулся пальцем до родинки под губой. – Красотка ты моя!

Лариса терпеть не могла свою родинку и уж тем более не переносила, в то время, когда ее трогали. Но, следуя наставлениям Лени и видя перед собой цель, которая многого стоила, сдержалась и мило улыбнулась.

– Отправимся скорее, – тихо сказала она, согнувшись к его уху и ласково прикусывая мочку.

Анатолий достаточно ухмыльнулся, обнял Ларису за талию и повлек ее в подъезд.

Она возвратилась домой два часа спустя, прошла к себе в комнату и нашла там Леонида, валявшегося с книжкой на диване.

– какое количество раз тебе сказать – не ходи ко мне, – зло кинула она, стягивая платье за дверцей шкафа. – У тебя своя комната имеется.

– А мне твоя нравится, – зевнул Леня, захлопывая книжку. – Второй этаж, в окна никто не заглядывает…

– Проваливай. Я переодеться желаю.

– Развела своего дурака на хату? – неосторожно поинтересовался Леня, игнорируя требование сестры.

– Сам ты дурак, – огрызнулась Лара.

– Значит, не развела, – с пониманием констатировал Леонид. – Хорошо, не дуйся. Это за один раз не делается, необходимо неспешно, с тактом…

– Да не понимает он такта! – не сдержалась Лариса. – Морда каменная, отмалчивается, ни о чем не расспрашивает!

Она со злобой бросила помятое платье, и оно, спланировав, накрыло Леонида. Тот отбросил его на спинку дивана, неохотно встал и прошелся по комнате.

– А чего ты ожидала? Что он сходу отправится тебе квартиру на Чеховском проспекте брать? Двухкомнатную, улучшенной планировки? Так не бывает, Ларочка!

Близнецы поднялись приятель напротив приятеля, злые, удивительно похожие: кроме того хмурились они одинаково.

– И что же, сейчас мне до самой смерти с вами куковать в данной развалюхе? – Лариса широким жестом обвела комнату. Обстановка в ней до забавного противоречила ее словам: мебель тут была новая, яркого дерева, а на комоде стояла дорогая стереосистема, подаренная все тем же Анатолием.

– Не нужно драматизировать обстановку! Ты желаешь свою квартиру, и я тебя понимаю. Но если ты и дальше будешь наезжать на всех, как танк, у тебя ничего не выйдет! Ясно?

– Ленечка, ну что же делать? – Сестра чуть не захныкала. Стремительная вспышка злости и раздражения прошла, и сейчас она чувствовала только усталость и беспомощность. У Леонида запас прочности был больше, и в изматывающих обстановках Лариса постоянно старалась опереться на него.

Леонид смягчился. Сестру он честно жалел, понимал и ощущал, чего ей не достаточно. Он не очень сильно щелкнул ее по носу и возвратился на облюбованное место на диване.

– Для начала не спеши, – рассудительно дал совет он. – Погонишь лошадей со своим Толенькой – можешь все сломать, так что позже назад не отыграешь. Он у тебя мужик осмотрительный, себе на уме, так что неспешно капай ему на мозги, и итог не замедлит себя ожидать. Во-вторых, мы с Эдиком матушку обрабатываем, и ты также присоединяйся.

– А ты присоединяйся активнее! Смотришь, что-нибудь из нашей затеи и окажется.

Автобус остановился на самой вершине бугра, куда он взбирался рывками, пыхтя, оставляя за собой клубы едкого дыма, каковые Макар замечал в заднее пыльное стекло. Он спрыгнул на землю, подал руку Ксении Ильиничне.

Автобус, так же, как и прежде пыхтя, уехал. Они остались на остановке вдвоем.

– У этого района забавное наименование, – сказала Ксеня: по дороге она успела выяснить, что Илюшин – приезжий, и сейчас говорила ему о городе. – Лежебяки. Когда-то в далеком прошлом были тут дачные кооперативы, но неспешно они слились и стали одним из районов города. Далековато от центра, само собой разумеется, но сам видишь…

Она не закончила, но Макар и в действительности видел.

Лежебяки раскинулись на бугре. Тут были сплошь одно– и двухэтажные дома, утопавшие в зелени садов и сирени, которая в данной части города уже зацвела. Ближе к подножию, там, где пологий склон преобразовывался в отвесный, красные и серые крыши выныривали из зарослей кубиками игрушечного конструктора, забытого в траве. Дорога – изношенное асфальтовое покрытие, которое не обновляли как минимум лет пять, – петляла между зданиями, уходила вниз, раздваиваясь на серые изъезженные полосы, и на обочине ее поднималась свирепая поросль юный крапивы.

По контрасту с Лежебяками город, лежавший под бугром, представился Макару чуть ли не мегаполисом. Сверху Илюшин видел, как от основной площади, на которой белело что-то похожее на развалины крепости, отходят лучами дороги. Центр и близлежащие районы были застроены кирпичными и панельными пятиэтажками, но чем дальше бежал взор по лучам, тем более провинциальный вид раскрывался взору. С утра Макар успел оценить, каким различным возможно Тихогорск, и пока они тряслись в автобусе, Ксения растолковала: площадь, с которой пробовал уехать Илюшин, находилась на основной магистрали, соединявшей Тихогорск с другими населенными пунктами, а основное – со швейной фабрикой, снабжавшей жителей работой. Добрая половина обитателей стекалась по утрам к остановке – этим и разъяснялась многолюдность окраинного района, поразившая Макара.

– Отправимся. – Ксения успела отойти, пока Илюшин изучал открывшийся вид. – Родителям повезло, наш дом в пяти минутах ходьбы из этого. А те, кто в глубине района живет, ежегодно пишут жалобы администрации, дабы разрешили войти наконец дополнительную маршрутку – на данный момент ходит одна-единственная, раз в час. Опоздал на нее – ожидай следующую.

Пока они шли по дороге, Макар увидел, что его спутница легко прихрамывает.

– Ксения Ильинична, что у вас с ногой?

– Разве мы не перешли на ты? – Она повернулась к нему, радостно уставилась своими прищуренными глазищами, каковые на ярком солнечном свету казались не карими, а рыжевато-желтыми. Перепачканный мокрый плащ Ксения скинула и осталась в джинсах и узкой тёмной водолазке.

– Перешли, – не стал спорить Илюшин, твердо решивший обращаться к ней на вы – отчего-то ему нравилось произносить ее имя в сочетании с отчеством: дружно звучало так, как будто бы имя было ей на вырост. – И все-таки, что с ногой?

– Ушибла, в то время, когда упала на дорогу. Ничего ужасного, скоро пройдет, тем более что идти неподалеку. Кстати, я не задала вопрос, где ты остановился.

– В пансионате Шестаковой.

– А, знаю, там по соседству живет один из моих больных… Все, мы пришли.

Одноэтажный кирпичный дом пятью окнами наблюдал на улицу, где остановились перед калиткой Макар и Ксения. За домом был небольшой участок, резко уходивший вниз: в этом месте склон становился особенно крутым, преобразовываясь в ложбину, густо засаженную кустами и деревьями.

Женщина откинула щеколду и прошла по дорожке.

– Родители на работе, – сказала она, обернувшись к Илюшину. – Я тебя познакомлю с другими членами семьи.

– А имеется и другие члены семьи? – Макар изучал необычное сооружение слева от дома – похоже, перед ним была громадная клетка. – Вы же говорили, что живете лишь с родителями.

– Проходи, – вместо ответа сказала Ксения, отпирая дверь и включая свет в чёрной прихожей, где около порога в рядок выстроились разноцветные пары мохнатых тапочек: красные, зеленые, светло синий и желтые.

Макар зашел вовнутрь, нагнулся, дабы снять кроссовки, и замер. Из комнаты к нему очень тихо шагнул громадный тёмный кот, глянул недобрыми желтыми глазами, уселся на коврике в метре от Илюшина. Морду кота под левым глазом наискось перерезал белесый шрам, половины правого уха не хватало – вместо нее топорщились вверх маленькие тёмные волоски. Частые белые усы стрелами торчали из шерсти. Вид у кота был устрашающий.

– Лютик, это Макар. Макар, это Лютик, – сказала Ксения, влезая в красные тапочки и подкидывая Макару зеленые. – Будьте привычны.

– Лютик? Как цветок? – уточнил Илюшин.

– В случае если всецело, то Люцифер. Но он у нас нежный, хороший…

– Нежный и хороший… – эхом отозвался Илюшин, не сводя глаз с насупленной вытянутой морды, больше напоминавшей рысью, чем кошачью. О рыси заставляли отыскать в памяти и выраженные кисточки на ушах, и широкие крепкие лапы. Кот наблюдал на Макара высокомерно и с неприязнью.

– Ванная в конце коридора! – раздался голос Ксении откуда-то из дальних комнат. – Я пока разогрею рассольник, а ты мой руки и приходи на кухню!

– Мне разрешили помыть руки и пройти на кухню, – растолковал Илюшин коту, ощущая непреодолимое желание отчитаться перед ним в своих передвижениях по дому. – Ничего, что я в чужих тапочках?

Кот мигнул одним глазом. Второй глаз так и наблюдал на Макара не моргая, точно стеклянный. После этого Люцифер вытянул вперед тёмную как сажа лапу, за ней – вторую, изогнулся в спине и издал негромкий курлыкающий звук – то ли мяуканье, то ли мурлыканье.

Словно бы по сигналу, поданному предводителем, из той же комнаты беззвучно выскользнули три тени: Илюшин опомниться опоздал, как около него сидели, ходили и лежали три кошки, весьма похожие на Люцифера строением морды и размерами. Лишь глаза у них были долгие и зеленые, как виноградины. Одна, полосатая, без стеснения поднырнула под руку Макара, присевшего на корточки, потерлась пушистым загривком о рукав его свитера. Вторая улеглась, развалясь, надменно посматривая то на гостя, то на тёмного кота; третья, самая пушистая, грациозная и долгая, запрыгнула на полку, где лежали ключи и расчески: полка скрипнула и прогнулась под тяжестью зверя.

– А вот на данный момент по ушам! – припугнула Ксения, появляясь так же очень тихо, как кошки за 60 секунд до нее. – Вилка, брысь!

Кошка, названная Вилкой, неохотно спрыгнула с полочки, независимо глянула на Макара и удалилась, покачивая хвостом.

– Виолетта фон Грамштальд, – пояснила женщина ей вслед. – Германских кровей кошечка. Маленькая еще, котенок, вот и лазит где запрещено. Мой руки и отправимся на кухню, буду угощать тебя рассольником.

– Подожди, как – котенок? – От удивления Макар перешел на ты, не смотря на то, что не планировал этого делать. – Котята такими не бывают.

Ксения Ильинична улыбнулась.

– Это такая порода – мэйн-куны. Виолетте семь месяцев, остальные старше. Да, ты еще Гэндальфа не видел! Он у нас стеснительный, чужих побаивается.

– какое количество же в доме кошек? – вскинул брови Илюшин.

– Два кота и три кошечки. Это большое количество для простого дома, но у меня же не простой…

– У меня – дом-питомник.

На кухне – небольшой, выходившей окнами на склон – Илюшин с неожиданным для самого себя аппетитом съел отменный тёплый рассольник и откинулся на спинку стула, замечая за девушкой, разогревавшей обещанную долму. Она вела себя без мельчайшего смущения, как будто бы они были привычны тысячу лет и знакомство их случилось при самых простых событиях – скажем, они совместно обучались в университете. У Макара не укладывалось в голове, как возможно так безмятежен человек, которого пробовали убить меньше двух часов назад и попытка эта в полной мере имела возможность увенчаться успехом, если бы не его вмешательство. Кошки расселись на стульях около и пристально следили за хозяйкой, водя туда-сюда долгими насупленными мордами. Один раз посмотрел на кухню Люцифер, зыркнул на Илюшина лунным глазом и провалился сквозь землю, убедившись, что все в порядке.

– Ксения Ильинична, кто на вас покушался? – задал вопрос Макар, в то время, когда она поставила перед ним тарелку и сама села за стол.

– Алла Богданова, – без всяких сомнений ответила та. – Либо она сама, либо кто-то из ее друзей.

Ксеня набралась воздуха и поведала подробнее. История оказалась несложна и незамысловата, и было в ней про девушку, выросшую в Тихогорске и уехавшую обучаться и работать в соседний город, парня, влюбленного в девушку и готового ожидать ее возвращения, и про несчастную третью сторону треугольника, сохранявшую надежду, что Ксения Ильинична Пестова больше ни при каких обстоятельствах не возвратится в родной Тихогорск.

Когда-то Ксения жила в районе-поселке, который именовали Фабричным, – расположенном рядом от швейной фабрики. Мелкие квартирки, убогие дворики, всегда нечистые подъезды и дворничихи с испитыми лицами, яростно гоняющие подвальных котов; озлобленные работницы, возвращавшиеся с фабрики поздно вечером; прочно выпивающие красномордые мужики, орущие на собственных и чужих детей, – вот что такое был район Фабричный. При первом представившемся случае семья Пестовых уехала оттуда, но до этого весёлого дня Ксеня с родителями прожила в поселке восемнадцать лет.

С Никитой Борзых, высоким прекрасным юношей с тёмными цыганскими глазами, она обучалась в одном классе, и все знали, что наглый красавчик Борзых пасует лишь перед Ксеней Пестовой. Но дразнить Борзых никто не решался: в поселке о нем и о компании, которой Никита предводительствовал, ходила плохая слава. Пятеро крепких, накачанных, спортивных ребят ходили лениво, наблюдали пренебрежительно, дорогу никому не уступали. Илья Иванович, Ксенин отец, сказал о Никите – харизматичный юноша, а мама любой раз морщилась так, что Ксене сходу становилось ясно: харизматичность Никиты маме глаза не застит, и к Борзых она относится точно равно как и сама Ксения, – насмешливо-пренебрежительно.

Свое отношение к однокласснику женщина не скрывала, но, не обращая внимания на это – а возможно, как раз потому, – Борзых таскался за ней как хвост, пробовал заботиться сообразно своим представлениям о прекрасном и рьяно отваживал других ухажеров. В представления о прекрасном входили семь либо тринадцать бордовых роз в блескучей целлофановой обертке по мало-мальски подходящим предлогам в виде дней рождения и Восьмого марта, небрежные поигрывания мускулами при встрече, и показательное избиение потенциальных соперников. Но, последнее Ксения быстро пресекла.

– Ксюша, он кроме того в чем-то трогателен… – задумчиво сказал папа, изучая очередные бордовые розы, обернутые в пакет и перетянутые золотой бумажной ленточкой. – Ты к нему несправедлива.

Ксения не желала соглашаться с папой. Борзых невероятно злил ее своей наглостью в сочетании с уверенностью, что всю землю принадлежит ему по праву сильного – во всяком случае, часть этого мира в виде поселка Фабричный.

Но на школьном выпускном, хлебнув в женском туалете Амаретто, Ксеня с непривычки захмелела так, что разрешила Борзых проводить себя до дома а также поцеловать в подъезде. Неприятнее всего ее поразил не сам поцелуй – слюнявыми требовательными губами Никита раздвигал ее губы и прижимал девушку головой к шершавой стенке так очень сильно, что у нее заболел затылок, – а то, что Борзых воспринял происходящее как должное. Отстранившись от Ксении по окончании первого поцелуя, он удовлетворенно задал вопрос:

– Чего ломалась-то столько лет? Выпускного желала дождаться, дабы все красиво оказалось?

Первый поцелуй стал и последним. В то время, когда ошеломление от слов Борзых прошло, Ксения приложив все возможные усилия оттолкнула его от себя, и юноша слетел вниз по лестнице, чуть не упав, но в последний момент схватился за перила.

– Что я для того чтобы… – начал было он, но женщина уже не слушала – она стрелой взлетела на свой этаж, быстро отперла дверь тамбура и захлопнула ее перед носом подбежавшего Никиты, досадуя на саму себя. В чем-то он кроме того трогателен, – передразнила она отца. – Трогателен, как же! Тьфу!

Ксения уехала в Анненск, поступать в университет, а Борзых отправился в местный колледж. Она не интересовалась его судьбой, а по окончании того случая избегала вспоминать о Никите – память сходу услужливо подсовывала боль в затылке и чувство чужого липкого требовательного рта, прижимавшегося к ее губам, из которого несло недорогой водкой.

Как-то раз зимний период, возвратившись на каникулы к родителям, к тому времени уже приобретшим дом в районе Лежебяки, Ксения шла по улице и нос к носу столкнулась с юный дамой, в которой не сходу определила свою одноклассницу – Аллу Богданову. Аллу, которую отчего-то все кликали Лялькой, Ксеня не то дабы не обожала, но старалась не подмечать. Не из-за гордости, которого в ее характере не было вовсе, а оттого, что Лялька была девчонкой необычной и неприятной, владевшей свойством цепляться как репей к кому ни попадя. Низкая, грудастая, с плоским белым лицом, черты которого были ею унаследованы от бабушки-монголки, бойкая и всегда остервенелая Алла созрела раньше, чем все остальные девочки в классе Ксении, и сходу начала пользоваться успехом у мальчиков. Борьбу ей не имел возможности составить никто, но, не обращая внимания на это, девчонок Лялька ненавидела честно, от души, и не упускала случая эту неприязнь продемонстрировать. Подруг у нее не было, дружила она только с юношами, причем слухи об данной дружбе ходили.

Page created in 0.106447935104 sec.

Вам это понравится:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *